Недавний случай свёл меня с удивительной женщиной. Познакомились мы на остановке общественного транспорта. Я ехал в книжный магазин, она куда-то по своим делам.
Эта женщина долго ко мне приглядывалась, делая вид, что просто прохаживается рядом. Но стоило мне обратить на неё внимание, как тотчас подошла.
– А я вас всё-таки угадала, – сказала женщина, и в её устах это прозвучало как: «Вот ты и попался!».
![](http://ladylike.su/wp-content/uploads/2024/06/Screenshot_8.png)
– Вы меня в чём-то подозреваете? – пошутил я, с интересом разглядывая незнакомку, одетую в зимнее пальто цвета «ваниль», отороченное норкой и в норковой шапке. Дамскую коричневую сумку с жёлтым орнаментом на боку, она держала перед собой двумя руками в вязаных разноцветных перчатках, время от времени, кокетливо, постукивая сумкой по коленям. Для своего возраста она выглядела довольно моложаво.
– Боже упаси, – улыбнулась женщина, и я увидел в её рыжих в крапинку живых глазах лукавые огоньки. – Мы с мужем Сашей обожаем читать ваши рассказы в нашей любимой газете «Моя Семья». Особенно запомнился нам рассказ «Не обожгись, морячок». – Она, спохватившись, торопливо сняла перчатку, протянула руку. – Меня Люба зовут.
Её ладонь была мягкой и тёплой. Не раз замечал, есть такая категория милых людей, общение с которыми всегда приятно. Мы разговорились.
– Я ведь тоже отчаянной девчонкой росла, – сказала она, посмеиваясь над собой. – Расскажу вам один случай, выслушайте, думаю, не пожалеете. Мы в юности с мужем настолько горячо полюбили друг друга, что наша безумная любовь нас чуть не разлучила навсегда.
– Уже заинтриговали, – ответил я.
– Вот, видите, – обрадованно сказала Люба, мягко взяла меня под руку и отвела в сторонку от людного места. Там она повернулась ко мне лицом, и я увидел в её красивых глазах вселенскую печаль, должно быть, связанную с воспоминаниями о той давней истории.
***
Семья Любы проживала в затерянной среди густых и таинственных лесов деревеньке. Эта крошечная деревенька на пять дворов называлась Пучки. Почему так – неизвестно.
Отец Любы служил лесником, дни напролёт проводил на обходе своих обширных владений, бывая дома от случая к случаю. По хозяйству в основном управлялась мать Любы – женщина худая, но жилистая и шумоватая не в меру. Раньше она работала в лесничестве, где ухаживала за молодой порослью хвойных и лиственных деревцев, но потом ушла в декрет, родила девочек-близнецов и как-то незаметно для себя увязла в домашних хлопотах.
Старшенькая десятилетняя Люба считалась главной маминой помощницей. Она с удовольствием возилась с сестрёнками и очень гордилась, что её подопечные живые, а не тряпичные куклы как у подружек.
В школу девочка ходила через лес за пять километров на маленькую железнодорожную станцию, где в старом бревенчатом доме располагалась восьмилетка. Люба знала в лесу каждую тропинку, каждый закоулочек, были у неё здесь и любимые места: древний могучий дуб в несколько обхватов, конусообразный величественный муравейник с рыжими злыми обитателями, цветущий по весне малинник, увешанный к лету крупными душистыми ягодами. Даже имелся знакомый филин с глазами-блюдцами, обитавший в дупле высоченной берёзы. До недавнего времени дерево было намного выше, пока однажды страшная молния не срезала верхушку, опалив ярким огнём ветви.
Окончив восемь классов, Люба пожелала учиться дальше, чтобы осуществить заветную мечту о высшем образовании. Новая школа-десятилетка находилась в крупном селе Сайкино. От родной деревеньки до неё топать километров десять. А может быть и больше, в лесу километры никто не измерял. Там был интернат, – в нём жили ребята из других деревень, чтобы каждый раз не мотаться туда и обратно. Но Люба всегда возвращалась домой, чтобы помочь матери по хозяйству.
Ежедневные походы через лес её ничуть не огорчали, привыкла. Весной ли, по осени ли добиралась пешком или на стареньком велосипеде. Самое трудное было зимой, когда лесные тропы заносило снегом. Тогда выручали охотничьи отцовские лыжи, изредка родители разрешали запрягать смирного вороного мерина Молчуна.
В девятом классе у Любы и случилась первая трепетная любовь. Этой любовью – кто бы мог подумать! – стал вихрастый рыжий десятиклассник из местных, славившийся на всю школу хулиганскими выходками. Настолько видно притягательным оказалось его круглое улыбчивое лицо с симпатичными веснушками.
– Привет, новенькая! – сказал он, подсев на перемене к ней на подоконник. – Ты мне очень понравилась. Давай встречаться.
– Далеко живу, – насмешливо ответила Люба. – Пучки, это тебе о чём-то говорит? Испугаешься на свидание ходить ночью через лес, – и косноязычно передразнила, – жа-а-них!
– А вот и нет, – не согласился парень, глядя смеющимися глазами в её лукавые глаза, в которых уже зарождалось новое доселе неизвестное чувство. – Живи ты хоть на краю света, вся равно бы я к тебе каждый день приходил.
Прозвенел звонок. Парень неохотно поднялся, сунул руки в карманы и, насвистывая весёленький мотивчик, пошёл по коридору, потом оглянулся и, не стесняясь, крикнул:
– Ты теперь моя девушка! Запомни!
И ведь правда не обманул: с того дня навещал Любу в её дремучем лесном урочище каждый день, честно выполняя данное однажды обещание. Скоро чувства накрыли влюблённых настолько, что даже недолгое расставание до следующего дня было мучительно и больно.
– Я умру, когда ты уйдёшь в армию, – говорила она со слезами. – У меня сердце разорвётся от разлуки.
– Я приду в отпуск, – успокаивал он.
– Всё равно я умру.
– Не говори так, – просил он, – мне страшно.
Люба утыкалась заплаканным лицом ему в грудь и затихала, время от времени всхлипывая и сотрясаясь худеньким телом.
Закончились тёплые деньки, наступила затяжная дождливая осень. Холодный ветер рябил многочисленные лужи, яркие жёлтые листьями плавали в них, как крошечные парусные кораблики. А потом нагрянула зима с её суровыми морозами, сугробами и бездорожьем.
– Любаша, – как-то в середине января сказал огорчённый Саша, – в выходной мы с отцом уезжаем в лес ещё заготовить дров. Вернёмся поздно, поэтому не жди. Увидимся в школе. Прости, пожалуйста.
– Ну что ты, миленький, – улыбнулась Люба. – Я же всё понимаю.
Долгий воскресный день растянулся, как глухая дорога в безлюдной степи.
Управившись с матерью по хозяйству, Люба бесцельно послонялась по дому, посидела у телевизора, повздыхала над фильмом про настоящую любовь. Из бани вернулся отец, принял стаканчик водки и завалился пораньше спать, чтобы с утра отправиться на дальнюю заимку, где были устроены солонцы и подкормка для лосей. Там в последнее время стали пошаливать пришлые волки. Люба вышла на улицу.
В небе висела серебряная луна в радужном ореоле. Холодный пронзительный свет красил всё вокруг нежным аквамарином: и заснеженные дворы, и леса и сугробы. Далёкие яркие звёзды, густо рассыпанные по небосводу, загадочно перемигивались, глядя на скучающую в одиночестве девушку. Морозный чистый воздух звенел, словно хрустальный.
– Сама поеду к своему Сашеньке, – неожиданно решила Люба и тихонько засмеялась, прикрыв заиндевевший рот варежкой. – Будет ему нечаянная радость.
Прислушиваясь к хрупкой деревенской тишине, она прокралась в конюшню, осторожно вывела Молчуна. На улице умело запрягла его в лёгкие санки, которые отец всегда использовал при объезде лесных угодий. Потом, таясь, вошла в дом, но мать, готовившаяся ко сну, услышала, окликнула:
– Доченька, долго не гуляй. Завтра в школу.
– Я помню, мам, – отозвалась Люба и впервые за свою жизнь соврала: – Мы с девчонками немного посидим, и сразу домой. Спи, не переживай.
Быстро прошла на кухню, оглянулась, торопливо сняла со стены отцовское охотничье ружьё, патронташ и тотчас выскользнула за дверь.
По накатанной лесной дороге застоявшийся мерин побежал ходкой трусцой. Следом, дружелюбно повиливая хвостом, увязалась чёрная собачка – Цыганок, привыкшая всюду следовать за Молчуном.
«Всё веселее будет», – подумала Люба и не стала прогонять, что собственно было и безнадёжно – так они сдружились.
Вокруг величественно стояли закутанные в пушистые меха сосны. Белое безмолвие овладело обширным лесным краем. Только слышно как по снегу шуршат полозья, ёкает у мерина селезёнка да где-то в ночном лесу трещат от мороза деревья.
В осиннике дорогу перебежал огромными скачками заяц, а на въезде в березняк, над возницей бесшумно пролетел, распластав широкие крылья старый знакомый филин. Миновали косогор, затем узкую лощинку, занесённую недавней метелью настолько, что Молчуну пришлось преодолевать её почти по брюхо. Осталась позади Чёртова падь, старое заброшенное торфяное болото.
Поднялись на пологий лесистый холм, за которым сразу начиналось бескрайнее поле. При свете луны Люба увидела лису, разыскивающую под снегом среди прелых ржаных колосков мышей-полёвок. Лиса на миг замерла, прислушиваясь, потом подпрыгнула и быстро побежала по направлению к лесу, маячившему вдалеке угрюмой стеной.
Поле закончилось. Мерин аккуратно спустился к замёрзшему озеру, по льду перешёл на другую сторону, тяжело выбрался на крутой берег и впереди завиднелись огоньки первых домов, утопающих в сугробах. В селе, вольготно раскинувшемся на берегу большого озера, вовсю шла жизнь: брехали собаки, слышались весёлые голоса девушек и парней.
Люба направила Молчуна в ближайший проулок, который выходил на центральную улицу, прямо к дому, где жил Саша.
– Вот он сейчас обомлеет, – посмеивалась девушка, потирая варежкой замёрзший нос. – Представляю, какие у него будут глаза.
Собаки, почуяв чужака, зашлись злобным до хрипоты лаем. Цыганок неуверенно тявкнул в ответ и затих, путаясь в ногах у мерина, ища защиты.
– Тпру, – Люба натянула вожжи, размяла затёкшие ноги, потом привязала вожжи к ограде и вошла в знакомую калитку. На веранде за розовыми шторами горел свет, и на громкий протяжный скрип тотчас на порог вышла Даша – младшая Сашина сестрёнка.
– Любань, ты? – одновременно удивилась и обрадовалась она. – А Саша к тебе уехал… на лыжах. Неужели разминулись?
– Давно? – спросила Люба.
– Пожалуй, часа два прошло.
Нежданная гостья быстро развернулась и побежала назад.
– Ох уж эти мне влюблённые, – покачала головой Даша, с порога наблюдая, как Люба запрыгнула в санки, тотчас взмахнула вожжами над головой и Молчун, не привыкший к подобному обращению, испуганно рванул с места в карьер. – Ещё нагонишь! – крикнула она, сделав ладони рупором, чтобы вышло громче.
Понукаемый возницей, мерин в короткое время вернулся в проулок. Там завернул на огороды, где в свете луны виднелась свежая лыжня, и перешёл на рысь.
Цыганок, сильно довольный, что не пострадал на чужбине от недружелюбных сородичей, бежал то по одну сторону санок, то по другую, забегал наперёд, весело поглядывая на Молчуна и на молодую хозяйку.
– Таким ходом, Сашенька, – вслух размышляла Люба, зорко вглядываясь в оставленные им следы, – тебе далеко не уйти. – И жалостливо вздохнула: – Перетрудился, бедненький ты мой дровосек.
Лыжня какое-то время петляла вдоль кромки леса, но потом увела далеко в поле. Здесь не было таких сугробов как в лесу, лишь небольшие нанесённые ветром мелкие холмики. Кое-где даже виднелись торчащие из снега серые стебли полыни. Идти в таких местах было легко, и Саша прибавил ход, о чём говорили далеко расположенные друг от друга круглые размеренные метки от палок. Сделав приличный крюк по полю, упёршись в кочковатое болото, где не трудно было сломать лыжи, сдвоенный след повернул опять в сторону леса.
– Решил сократить путь через овраг, – догадалась Люба, зная, что по ту сторону, сразу за молодым дубняком проходит просека линии электропередачи, а там рукой подать до проезжей дороги. – Вот ты мне и попался!
Девушка оживлённо шлёпнула вожжой по лошадиному крупу, понуждая Молчуна перейти в карьер. Намереваясь перехватить Сашу у дороги, она вдруг заметила, что лыжня круто уходит в сторону одиноко стоящего среди ровного поля дерева.
– Чего это он кружит? – озадачилась Люба, и повернула мерина по следу.
На подъезде к развесистой берёзе, на глаза ей попались брошенные палки, чуть подальше валялась сломанная лыжа, вскоре обнаружилась и вторая, но уже с прикреплённым к ней валенком. Далее виднелись глубокие снежные ямки от ног бежавшего человека и разбросанные в спешке тёплые рукавицы и другой валенок.
Что произошло здесь несколько часов назад, Люба догадалась, когда увидела под деревом следы множества лап, похожих на собачьи, но значительнее крупнее.
«Волки!» – опалила её страшная мысль, и тотчас грозно зарычал, принюхивавшийся к следам, Цыганок, вздыбив на загривке шерсть.
Девушка встала во весь рост в санках, испуганно огляделась: следов борьбы, и крови на снегу заметно не было. Она быстро запрокинула голову, с надеждой вглядываясь в густое переплетенье ветвей. С затемнённой стороны, куда не доходил синий мертвенный свет далёкой луны, Люба с трудом разглядела тёмные очертания человека. Он сидел верхом на суку, свесив босые ноги, плотно прижавшись к мёрзлой коре обледенелой берёзы, крепко её обнимая.
– Саша! – громко позвала она, торопливо вытирая замерзающие на щеках слёзы. – Сашенька милый, ты живой?
– Ж-живой, – отозвался парень, от мороза не попадая зуб на зуб, расцепил окоченевшие пальцы и кулем свалился в снег. Слабосильная Люба кое-как помогла ему забраться в санки. – В-волки с-сволочи чуть н-не сожрали. Еле успел на б-берёзу з-залезть. Ещё н-немного и точно ок-кочурился бы. Ты з-зачем сюда?
– За тобой приехала, – всхлипнула девушка, порывисто обняла и принялась лихорадочно целовать настывшее лицо парня.
– З-значит т-ты не сон? – спросил Саша, криво улыбаясь бесчувственными губами. – Это х-хорошо.
Люба, не переставая плакать, зарыла парня в сено. Затем спешно покидала в санки Сашины остальные вещи, запрыгнула сама и так огрела лыжной палкой смирного мерина, что он взвился на дыбы и рванул галопом к лесу. Из-под копыт во все стороны летел брызгами снег.
– Но, пошёл! – понукала Люба, часто дёргая за вожжи, переживая за свою жизнь и жизнь любимого человека. – Пошёл!
И тут случилось самое страшное, что собственно и должно было случиться: справа, где лес выступал небольшим мыском, как будто специально поджидая, выбежали четыре отощавших волка и понеслись наперерез.
– Быстрее! – закричала напуганная девушка, и принялась лыжной палкой ошалело бить мерина по потным бокам, хоть он и без того нёсся на пределе сил почувствовав опасность. От него валил клубами пар, и очень громко ёкала селезёнка, отчего становилось ещё страшнее. – Ну, быстрее, пожалуйста!
Волки неумолимо приближались, и скоро Любе показалось, что она даже различает в злых глазах хищников отражённую луну. Это было настолько жутко, что её передёрнуло от отвращения.
– Мамочка родная! – вскрикнула девушка, глядя на распластанных в беге волков, словно загипнотизированная.
Жалобный визг Цыганка, запыханно бежавшего следом за санками с высунутым языком, вывел её из оцепенения.
Люба торопливо намотала вожжи на левую руку, схватила ружьё, направила в сторону волков и нажала курок. Тишину разорвал громкий выстрел, эхо от которого долго металось в глубине леса, будто раскаты грома. Люба нажала опять, и очередной грохот потряс застоявшийся морозный воздух. И хоть оба раза девушка промахнулась, волки сбились с темпа и на какое-то время отстали.
Люба и сама не заметила, как Молчун вынес санки со своими перепуганными пассажирами на проезжую дорогу и теперь нёсся по ней, откинув хвост на сторону и развевая гриву. Хищники находились в замешательстве недолго и снова пустились в погоню. Срочно требовалось перезарядить ружьё, но мешали вожжи.
– Саша, родной, держи вожжи! – крикнула она заполошным голосом, и столько было в нём умоляющей интонации, что замёрзший парень нашёл в себе силы самостоятельно приподняться и протянуть руку. – Д-давай.
Волки находились в какой-то сотне метрах, и Люба принялась судорожно перезаряжать настывшее ружьё. Пальцы не слушались, двустволка неожиданно выскользнула из рук, ударилась о деревянный край санок, и упала на дорогу.
Хищники настигали, уже были явственно видны оскаленные пасти. Цыганок, обмирая от ужаса, нёсся впереди волчьей группы, прижав уши и глядя жалостливыми, полными слёз глазами на хозяйку.
Беда, как известно, одна не ходит.
– Л-люба, – не сразу расслышала девушка Сашин слабый голос, – я в-вожжи в-выронил.
Девушка резко обернулась: вожжи волочились по снегу между мерином и санками. Каждый миг задние ноги Молчуна могли в них запутаться и тогда всем конец. Недолго думая, Люба с вытянутыми руками плашмя упала вперёд, успев ухватиться за вожжи и уже не видела, что творилось позади.
***
– Ох и наделала я тогда в деревне шороху своей пальбой, – закончила рассказывать Люба. – Все наши мужики из домов повыскакивали с ружьями, никак не поймут в чём дело: выстрелы гремят, голодные волки воют. Врать не буду, досталось мне от родителей по первое число, – засмеялась она. – Зато они разрешили мне жить в интернате, раз такая у меня сумасшедшая любовь. С тех пор мы с Сашей и не расстаёмся, счастливо жизнь прожили, никогда не ссорились. Только вот ребёночка нам Бог не дал. Сильно он тогда застудился… А сейчас вирус его подкосил, не дай Бог, что случится. Умру я без своего Саши, – призналась женщина и стеснительно улыбнулась.
– Давайте, я вам с мужем книгу подарю, – предложил я. – Фамилию подскажите, пожалуйста, пожелания напишу.
– Напишите, просто Любе К. – смутилась моя новая знакомая и вдруг оживилась: – А пёсик наш вернулся из леса где-то дня через три, живой и невредимый. Вот кто страху-то натерпелся!
Надо ли говорить, что на презентацию книги я опоздал. Но история, пожалуй, того стоит.
Гришин Михаил